В гостиничном номере. слышны поющие

Утонченный господин, Дора.

У. Г. Входите, прошу Вас, и садитесь. Может, тут вот на кровать. Тут несколько тесновато, надеюсь на Ваше снисхождение. Да и не убрано к тому же. Девушка прибирает здесь только после обеда. Если кто порядок любит, надо самому. А я порядок люблю.

Я же заплатил девушке, имеется в виду, за уборку, понимаете? У меня потери в деньгах, если самому убирать приходится. Дилемма! Ну, да ладно. Не хотите ли что-нибудь выпить, мадам? Вина? Пива? А может бокал шампанского? Приятно, что Вы так спонтанно можете принимать решения.

Дора не отвечает.

Да, болтливой сорокой Вас не назовешь. Но не волнуйтесь, для меня это не важно. Я только задаю себе вопрос: что такая женщина, как Вы, делает у овощного лотка? Можете не отвечать. Если мне будет позволено немного пофантазировать. Откуда Вы происходите? Где Ваши корни? В Вас есть нечто русское, не так ли? От той последней царской дочери, обедневшей, лишенной чести, выброшенной на берег, оказавшейся между картошкой и петрушкой. Оттуда берется это породистое, нежное, эта утонченная голубая кровь. Семья Ваша, я уверен, долгое время оставалась сама в себе, не смешиваясь в поколениях ни с кем другим, потому как другие были недостаточно хороши. Это и приводит к тому удивительному благородству черт, к подобной неспешности, к этой почти безучастности, царственной, императорской. Неужели я совсем не прав? А говорят, я неплохо разбираюсь в людях. И что мерцает в этих печальных глазах, как не воспоминания о кровавых воскресеньях и расстрелянных толпах. Я вижу в них обширные столетние парковые массивы и павшие той леденящей зимой посадки деревьев, дрова пожираются печкой-буржуйкой, единственной, что осталась от разнообразной меблировки просторных залов огромного дворца. И бесценные книги уже сожжены, картины и бальные наряды, и вот уже не осталось ничего, только старая медвежья шкура, давно уже теряющая шерсть. Подождите, не надо ничего говорить; я вижу это в Ваших глазах: вся семья собирается у огня, и старый, верный бледный, худой, больной камердинер бросает в печку последнюю чурку, и когда она догорает, вселенский холод охватывает зал, и врываются солдаты с примкнутыми штыками, в глазах их мерцает заря всемирной истории, она поджигает все вокруг, так что оно полыхает в зимней ночи, в которой они спасаются бегством. Ах, дорогая!

Он обнимает Дору, прижимает к сердцу, оглядывает изучающе и вновь отталкивает.

У.Г. Сколько тебе лет?

ДОРА. Не знаю.

У. Г. Тебе хотя бы шестнадцать исполнилось?

ДОРА. Не знаю.

У. Г. А документ у тебя есть?

ДОРА. Нет.

У. Г. А что у тебя там на шее?

ДОРА. Там записка с моим именем и номером телефона. А еще десять франков. Я, между прочим, уже однажды потерялась и забыла свое имя.

У. Г. Но ты же не собачка!

ДОРА. Нет.

У. Г. Нет. Ты красивенькая девочка. Встань-ка, я хочу на тебя посмотреть. Хорошо. Повернись. Прекрасно. Но попки у тебя все-таки нет.

В гостиничном номере музыка Александра Зацепина


Читать еще…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: