Тридцать седьмой год

Встань, народ мой! И в скорбном молчании, стой!

В этой скорби тебе не до речи.

Вечной болью клокочет

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ!..

Он останется в сердце —

Навечно!

Каждой ночью ежовцы врывались в дома.

Шли аресты повальные; сеялось горе!

На страну надвигалась тюремная тьма.

И объял жуткий страх

И деревню и город.

Произвол недоверия шел из Кремля.

На соседа сосед доносил, как предатель.

От насилья и крови стонала земля.

Но судить продолжал всех сам вождь-председатель!

Он обдумывал план, как на стыке границ,

Разом всех поголовно — корейцев,

Чтобы не было схожих с японцами лиц,

Ликвидировать как иноверцев.

Помнишь Родину предков? Наш Дальний Восток?

Шум прибоя? Цветение риса?

Помнишь страшный Указ, —

Наших бед всех исток, —

Как корейцам сказали:

ВСЕХ ВЫСЛАТЬ!!!

Мать кричала: ЗА ЧТО?!

— Не могла все понять, —

ЗА КАКУЮ ПРОВИННОСТЬ И ГРЕШНОСТЬ?!

Лучше б нас приказали тогда — расстрелять,

Эту правду снести было б легче!

Весть жестоко разила людей наповал.

Разом люди, как призраки, стали.

Кто не верил приказу и негодовал,

Того мигом власть убирала.

Мать ослепла от слез.

Просит бога: Прости!

Как отца могилу забуду?!

Как мне эту святыню оставить?! Уйти?!

Кто же в День поминальный ходить сюда будет?!

Гонят к станциям нас днем и ночью, как скот,

На телегах, волах и машинах.

Как нам было дома покидать нелегко!

Кто страданья опишет картину!

Рис поникший грустит без крестьян на полях.

От тоски воют псы безысходно, как люди.

И вокруг, словно в трауре мрачном, земля.

И у всех лишь одно:

ЧТО ЖЕ С НАМИ-ТО БУДЕТ?…

Нас от моря в пустыню ведет долгий путь.

Караулом столбы вдоль дорог провожают.

Паровозы надрывно ревут: НЕ ЗА-БУДЬ!

И мы, плача, с родимых земель уезжаем.

…В малярийном бреду Омони — я кричу.

Как я паби хочу вместо черствого хлеба!

Как домой я хочу!

Как домой я хочу!

Как хочу я домой под родимое небо!

Но действительность наша суровой была.

Круто все повернула и резко.

Жизнь зажала нас так,- свой язык отняла,

Знать заставила — русский, узбекский…

До сих пор паровозы во снах все гудят.

Сталинисты безжалостно высланных гонят.

Эшелоны акулами строятся в ряд,

Прямо в чрево глотая нас серых вагонов.

Позже немцев Поволжья свезли в Казахстан.

К нам же — крымских татар, турков-месхов, чеченцев.

Каждый крышу нашел здесь и личностью стал.

И никто здесь не стал иждивенцем.

Мы спасали себя и детей, как могли.

Все снесли мы стоически — ссылку и голод.

Пережили фальшивое солнце земли .

И с надеждой мы держим в руках Серп и Молот.

Я — кореец по паспорту и по крови.

Но лишь русским одним я владею.

От корейца остался — один внешний вид:

Я культуры своей не имею!

Вечно раной кровавою сердце болит

За лишенья, позор и невзгоды.

Кто ответит за этот сплошной ГЕНОЦИД,

ЗА РЕПРЕССИИ ПРОТИВ НАРОДОВ!

Слышу с детства щемящий мотив Ариран ,

И далекой нахлынули юности грезы:

Как родной свой язык я учу до утра!

И дыханье сдавили мне горькие слезы.

Встань, народ мой! И в скорбном молчании стой!

В этой скорби тебе не до речи.

Вечной болью клокочет

ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ! —

Он останется в сердце — навечно!

Мы должны всенародно судить, как ВРАГА,

КУЛЬТ КОМАНДНОЙ СИСТЕМЫ,

Что СТАЛИН построил…

Тридцать седьмой роман (12.05.2013) Мелодрама


Читать еще…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: