Патриотизм калеки 4 страница

— Ты не знаешь, зачем мы ведем тебя к фельдкурату?

— На исповедь,— небрежно ответил Швейк.— Завтра меня

повесят. Так всегда делается. Это, как говорится, для

успокоения души.

— А за что тебя будут… того? — осторожно спросил

верзила, между тем как толстяк с соболезнованием посмотрел на

Швейка.

Оба конвоира были ремесленники из деревни, отцы семейств.

— Не знаю,— ответил Швейк, добродушно улыбаясь.— Я

ничего не знаю. Видно, судьба.

— Стало быть, ты родился под несчастливой звездой,—

тоном знатока с сочувствием заметил маленький.— У нас в селе

Ясенной, около Йозефова, еще во время прусской войны тоже вот

так повесили одного. Пришли за ним, ничего не сказали и в

Йозефе повесили.

— Я думаю,— скептически заметил долговязый,— что так,

ни за что ни про что, человека не вешают. Должна быть

какая-нибудь причина. Такие вещи просто так не делаются.

— В мирное время,— заметил Швейк,— может, оно и так, а

во время войны один человек во внимание не принимается. Он

должен пасть на поле брани или быть повешен дома! Что в лоб,

что по лбу.

— Послушай, а ты не политический? — спросил верзила. По

тону его было заметно, что он начинает сочувствовать Швейку.

— Политический, даже очень,— улыбнулся Швейк.

— Может, ты национальный социалист?

Но тут уж маленький, в свою очередь, стал осторожным и

вмешался в разговор.

— Нам-то что,— сказал он.— Смотри-ка, кругом пропасть

народу, и все на нас глазеют. Если бы мы могли где-нибудь в

воротах снять штыки, чтобы это… не так бросалось в глаза. Ты

не удерешь? А то, знаешь, нам влетит. Верно, Тоник? —

обратился он к верзиле.

Тот тихо отозвался:

— Штыки-то мы могли бы снять. Все-таки это наш человек.—

Он перестал быть скептиком, и душа его наполнилась состраданием

к Швейку.

Они вместе высмотрели подходящее место за воротами, сняли

там штыки, и толстяк разрешил Швейку пойти рядом.

— Небось курить хочется? Да? — спросил он.— Кто

знает…

Он хотел сказать: Кто знает, дадут ли тебе закурить,

перед тем как повесят,— но не докончил фразы, поняв, что это

было бы бестактно.

Все закурили, и конвоиры стали рассказывать Швейку о своих

семьях, живущих в районе Краловеградца, о женах, о детях, о

клочке землицы, о единственной корове…

— Пить хочется,— заметил Швейк.

Долговязый и маленький переглянулись.

— По одной кружке и мы бы пропустили,— сказал маленький,

почувствовав, что верзила тоже согласен,— но там, где бы на

нас не очень глазели.

— Идемте в Куклик,— предложил Швейк,— ружья вы

оставите там на кухне. Хозяин в Куклике — Серабона, сокол,

его нечего бояться. Там играют на скрипке и на гармонике,

бывают уличные девки и другие приличные люди, которых не

пускают в репрезентяк.

Верзила и толстяк снова переглянулись, и верзила решил:

— Ну что ж, зайдем, до Карлина еще далеко.

По дороге Швейк рассказывал разные анекдоты, и они в

чудесном настроении пришли в Куклик и поступили так, как

советовал Швейк. Ружья спрятали на кухне и пошли в общий зал,

где скрипка с гармошкой наполняли все помещение звуками

излюбленной песни На Панкраце, на холме, есть чудесная аллея.

Какая-то барышня сидела на коленях у юноши потасканного

вида, с безукоризненным пробором, и пела сиплым голосом:

Кто такой \


Читать еще…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: