Настройщик землетрясений, 2005

Есть фильмы, воспринимаемые не разумом, а чувством – зрением, слухом, порой, кажется, даже обонянием. Их не хочется анализировать, объяснять – «понимать». Сторонники «свободы от интерпретации» утверждают, что пыпытка «объяснения», поиски «значений» имеют перед собой опасность обеднения текста, интерпретируя текст, исследователь, фактически не уничтожая и не переписывая текст, изменяет его, будучи уверенным что всего лишь делает его понятным, раскрывая его настоящий смысл. В частности Сьюзан Зонтаг утверждала: Интерпретация основана на очень сомнительной теории, что художественное произведение состоит из определенных единиц содержания. Невольно задумываешься: является ли интерпретация художественного произведения абсолютно правильным путем к его пониманию — или — единственным путем? С такими мыслями я подошла к попытке объяснить для себя фильм «Настройщик землетрясений». Находя в нем все новые и новые символы, все глубже погружаясь в атмосферу созданной братьями Куэй фантасмагории, я начала сомневаться, необходима ли этому фильму интерпретация, анализ, тем сильнее, чем неопределеннее становились для меня те самые пресловутые «полочки», по которым имеют обыкновение раскладывать любое произведение искусства. Последователи Яна Шванкмайера, американские режиссеры создают фильм, полный сюрреалистического юмора и поэзии с магическими мотивами. Задача, которуя я перед собой ставила, заключалась в сравнении миров и мифологий романа Джона Фаулза «Волхв» и созданной братьями Куэй картины «Настройщик землетрясений». Желание это возникло у меня сразу же по просмотру фильма, и кажется мне вполне объяснимым – они действительно чем-то похожи: доктор Дроз и Кончис, Фелисберто Фернандес и Николас Эрфе, присутствующие элементы древней языческой мистерии, нарочитая театральность действия, отсылки к античной мифологии, внешняя перекличка сюжетов, огромное количество литературных и кинематографических аллюзий, и, пожалуй, самое главное – атмосфера. Ощущение чужой воли, управляющей действиями героя, побуждающей его к саморефлексии, и так или иначе навязывающей всем персонажам особую систему поведения. Эрфэ, искушаемый выбором и абсолютной свободой, или Фелисберто, заключивший контракт, несвободный, отрезанный от мира, — не так важно: каждый их шаг, поступок, рефлекс – подтверждение того, что они следуют правилам, по которым живет то пространство, вместе со всеми его обитателями, в котором они оказались, и толчок к следующему витку «игры в бога» — именно такого, с маленькой буквы – языческого, не христианского – манипулятора, ребенка, играющего с человеком, но не Творца. Но Дроз – не Кончис, не Волхв, не всемогущий Гелиос и не Просперо — не только. В нем есть и черты гофмановского Копеллиуса, Синей Бороды и доктора Моро вкупе с истинно пигмалионовской страстью. От Гофмана в фильме больше, чем от Фаулза, от мифов египетских и месопотамских – больше, чем от античных. Таким образом моя цель из выяснения различий между художественными мирами двух произведений трансформировалась в попытку определить элементы, составляющие основу мифологии братьев Куэй, представленной в фильме «Настройщик землетрясений».

ASMR: The Piano Tuner Of Earthquakes


Читать еще…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: