Г. март. москва. аэровокзал, 20.45

Жетончик наконец, щелкнув, исчез в накопителе, и Максим сразу услышал далекий голос Карины.

— Алло, Карин? Ты меня слышишь?

— Максим? Привет. Ты еще в Москве?

— Да, у нас здесь ЧП. Все занесло снегом. Рейсы переносят и переносят. Прилечу в лучшем случае завтра или послезавтра утром. Как у вас дела? Как отец?

Карина вздохнула, и у Максима от нехорошего предчувствия тревожно заныло сердце.

— Максим… Плохи дела… Умер отец…

Он качнулся и прислонился лбом к холодному пластику телефонной кабинки.

«Вот и все. Отца больше нет. И никогда больше не будет. Никогда».

— Максим, ты в порядке?

— Да, да. Когда похороны?

— Послезавтра утром. Ты успеваешь?

— Я не знаю. Я постараюсь, прилечу. Карин… ты помоги там…

— Ну конечно, о чем ты говоришь.

— Как мама? Бабушка?

— Держатся. Тим помогает, молодец, все организовал…

— Молодец, да… Ну ладно, пока.

— Пока.

Трубка легла на хромированный рычаг, а рука все еще сжимала ее, словно удерживая последний, зыбкий контакт с тем миром, где все было как прежде, но уже без отца.

Максим был готов к этому — отец лежал уже неделю в бессознательном состоянии, и даже мама, перед тем как Максим улетал, сказала: «Он продержится еще день или два».

Он зашел тогда к нему в комнату и замер у входа, наблюдая, как бледный отец лежит в забытьи под капельницей и тихо постанывает от болей, которые терзают его слабое иссушенное тело. Максим тогда прикоснулся к нему своей аурой, и отец почувствовал это, открыл один глаз, мутный, исполненный страдания и тоски. Затем он кивнул чуть заметно, будто прощаясь…

— Молодой человек, вам нехорошо? — Молоденькая симпатичная девушка-диспетчер междугородней связи взволнованно смотрит на него из своей будки.

— Все нормально, спасибо, — пробормотал Максим и медленно пошел прочь от страшной кабинки, принесшей ему эту жуткую весть. Он спустился вниз, на первый этаж аэровокзала, где уже располагались на ночлег в неудобных креслах пассажиры с несостоявшихся рейсов. Прошел мимо коммерческих ларьков, витрин баров, остановился, раздумывая: напиться или не стоит… Затем, шатаясь, добрел до первого свободного кресла и рухнул в него, закрывая глаза.

«Прав Айрук, тысячу раз прав, говоря, что я гасну. День за днем становлюсь все слабее. Что со мной? Что мне сделать, чтобы вырваться из этой пресловутой раздвоенности? Три-четыре года назад я бы обязательно вылечил отца, пусть даже напрасно — он, как утверждает тот же Айрук, просто устал жить, а от этого лекарств не существует. Все равно! Раньше я бы смог, смог! Во что превратился я сейчас? Даже не почувствовал его смерти, а ведь должен был. Айрук смотрит на меня чуть ли не с презрением. Полина — с жалостью. Араскан — с досадой. Кадамай вообще стал меня избегать. Они действительно скоро станут для меня слишком опасными попутчиками, а я для них — обременительной ношей, балластом, который они вынуждены терпеть. Их уровень энергии я уже выдерживаю с трудом. После общения с Айруком у меня идет носом кровь. После общения с Полиной поднимается температура и падает зрение. Я чувствую, что сейчас еще можно все вернуть, бросить Карину, Нику, вернуться в усадьбу… Еще не все потеряно. Но вот только бросить их я не могу! Это моя вина, что я не смог сдвинуть с мертвой точки ее рефлексию. А дочка, она-то в чем виновата? Я ведь ее отец. Отец!! Такой же, каким был для меня мой. И вот теперь он умер, и я никогда больше уже никого не назову так — отец. Но я-то еще жив, я не могу бросить их в этом жутком мире, кишащем хищниками. Я отец! Отец!!» Через несколько минут пришел сон. Накатила усталая дрема, и тело, издерганное нервными потрясениями последних дней, охотно отдалось ей, погружаясь в приятную мерцающую глубину.

История здания бывшего аэровокзала на Ленинградском проспекте


Читать еще…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: